НАСКВОЗЬ

Метки:

Нравится ли вам термин «гражданская война»? Мне очень.
Лимонов

ПЁСТРЫЙ МИР

Я рассмеялся, вспомнив вдруг, как в книгах
описывают великолепную весну, когда всё лопается,
взрывается и буйно расцветает.
Сартр

Неопределённость

(гроза)

Лето шло крайне неопредёленное. Дни тянулись как замедленной съёмке, а иногда казалось, просто замирали в массивной неподвижности. Облака сливались в сплошное полотно, всё накрывало влажной серой обрёченностью. Воздух — почти жидкий от влаги, ни вдохнуть ни выдохнуть, киевские тропики. Вечерами удушье доходило до предела и разряжалось сиянием грозы. Тогда разветвления молний делили небо на множество фрагментов. Россыпь ярких линий проявляла город за окном, бетонные башни района освещал ослепляющий холодный свет. Но и после разрядки грозы острые колючки тревоги перекатывались внутри, всё пытаясь собраться в один большой и плотный ком страха. Дзыга просыпалась в ночи, открывала окна, делала напас и садилась в чат искать хоть кого-то, в надежде успокоить себя новым незнакомым телом. Наизусть знакомая летняя патока безделья непривычно тяготила Дзыгу.

— Чувствую себя, что насекомое в сиропе, барахтаюсь, беспомощно лапками шевелю, липкая обречённость, — затягиваясь душистым косым думала Дзыга.

Раньше лето приносило Дзыге радость и свободу — каникулы, планеры, поездки, рейвы. Но это лето в сердцевине, в самом сладком разломе, таило сплошную череду разочарований. Череда встреч из чата, проспанные преддождевые дни. Ничего нового, одно и тоже. “С какого ты района, встретимся ли на кофе?” На кофе Дзыга отказывалась, сразу звала к себе. Если кто не подходил, чётко давала от ворот поворот. Она не боялась насилия, а, наоборот, хотела его.

Два года назад у Дзыги получилось закончить художественную академию, но с монументалистикой не задалось. Дипломная картина с круговоротом голых тел пылилась, занимая половину просторной комнаты. Сама комната: бетонные стены, незаконченный ремонт, жалюзи, оставленные на разных этапах работы, вдоль стен — засохшие краски и полумёртвые цветы в вазонах, разбросанные по полу вещи.

— Быт — это не моё, — сообщала смущенно Дзыга, когда кто-то спортивный, незнакомый оказывался у неё в гостях.

В гостях обычно оказывались какие-то случайные мускулистые тела из сети. «Господи, зачем я перед хуем оправдываюсь?» — навязчиво мелькало в голове, пока она пыталась задвинуть в угол разбросанные по комнате вещи.

Дзыге недавно исполнилось 27. Высокая, с длинными, причудливо заплетёнными косами, и чёртиком во взгляде. Свою уверенную художественную внешность Дзыга припрятывала, несла её, слегка сутулясь и пряча голову в плечи. Однако неуклюжесть во многом составляла её очарование. Без татуировок; стиль — строгий панк. По паспорту — Полина Коган, хотя все вокруг с детства называли ее Дзыга. Почему Дзыга? Однажды в гостях у художников во Львове, когда Дзыге был год, ей подарили юлу. И сама игрушка, и украинское слово “дзыга” привели девочку в абсолютный восторг, она потом долго называла им всё, что ей нравилось. По линии отца-художника Дзыге достался резко вырисованный нос и то, что её с детства знали в арт-тусах. От матери девочка унаследовала глаза цвета хаки, густые линии бровей, аккуратную грудь, полную пригоршню безумия в голове и поведённость на ебле.

Отец Дзыги — художник Наум Коган. Начинал он ещё с конца шестидесятых, когда оттепель перешла в жару. У него тогда были кудри, живой взгляд, харизма и полезное для Киева умение пристраиваться. Академия, соцреализм, хорошая техника. Золотой застой, загранкомандировки, признание. Наум числился в благонадёжных, а хороший вкус в одежде и харизматичность делали его выгодно отличающимся от давно покрывшихся мхом мэтров. Такого можно было и на запад, не стыдно. Наум ценил прекрасное и отлично разбирался в искусстве, но свой талант ему часто заменяли знакомства, умение с кем надо выпить коньячок, сострить, но не ляпнуть лишнего. Мастерская в центре, большая квартира на Подоле. Уже тогда Наум начал собирать коллекцию картин, иногда получалось покупать раритет по смешной цене. Беззаботная жизнь без особых творческих мук. Безразличие к шёпоту за спиной.

Первым ударом в жизни Когана стала гибель его красавицы жены в середине восьмидесятых, нелепая автокатастрофа не оставила ей шансов. Несмотря на частые и шумные романы, Наум был к ней привязан. До её гибели он пил в основном по делу и умеренно, а тут впервые в жизни — с горя. С этих пор алкоголь всё плотнее входил в его жизнь.

Возвращение к жизни было медленным. Тогда СССР уже держался на честном слове. Многих коллег по цеху клонило в сторону абстракций, Коган не стал исключением. Киев тогда как ожил. Прототипы первых сквотов, воздух свободы вставлял сильнее, чем портвейн «777». В его мастерской начали собираться молодые художники, часть из них потом, в двухтысячных, стали признаны на мировой арт-арене. Подвальчик недалеко от Золотых ворот стал колыбелью современного украинского искусства. Как там оказалась Стелла, мать Дзыги, практически никто, включая саму Стеллу, не помнил. Ей тогда было всего 15, она приехала в Киев из Николаева; Когану она приглянулась нимфеточной внешностью и голыми танцами на столе. Длинные русые волосы, красивое лицо, стройная, но абсолютно дикая, Коган забыл с ней о своём горе. Когда Стелле было всего 17, на свет появилась Дзыга.

Коган умер в 2005 году, Дзыге тогда было чуть больше, чем Стелле, когда та родила. Болезнь, приведшая к смерти художника, была долгой и изматывающей. Только за год перед смертью мастер вернулся к творчеству. Влияние иудейской мистики, сильно изменившееся восприятие жизни и цвета, катарсис от хронической боли – всё это не могло не отразиться на его полотнах. Огромная работа “Насквозь” была переполнена светом и глубиной, которой всегда так не доставало Когану.

После смерти художника Стелла взялась за наследство. Такая кипучая предприимчивость шла совершенно вразрез с образом сумасшедшей нимфоманки, который закрепился за ней давно. В плане секса Стелла была всеядна — она могла дать кому-то из молодых художников прямо в парадном, где была мастерская мужа, а могла и где-то прокатиться за счёт состоятельных поклонников. Казалось, что секс был единственным, что её всегда интересовало. Но нет.

За год была продана и такая милая и родная многим мастерская, где с течением времени открылся офис турфирмы, и квартира на Подоле, и остатки коллекции искусства, то, что не было продано во время болезни Когана. И даже последняя работа, которая так ошеломляюще отличалась от всего, что создавал художник — и ту Стелла удачно сбросила своему бывшему любовнику-коллекционеру.

Среди множества поклонников вырисовался седой итальяшка-аристократ, начались сборы. После освежающей пластики Стеллы, раздачи долгов и так далее, Дзыге осталось денег на однушку в новостройке на левом.

— Хватит с меня. Надо и для себя пожить, — пакуя вещи сообщала мать Дзыге. — Хочешь, можешь в гости приезжать.

В гости Дзыга не очень хотела. Карикатурно пошлый итальянец казался ей просто невыносимым. Так, общение со Стеллой стало ограничиваться перепиской и совсем редкими звонками. Судя по фото от Стеллы мало что осталось — от той самой, которую знали в Киеве — она располнела, но при этом, совершенно не унывая, Стелла всё еще вызывающе наряжалась и засыпала Дзыгу фотками в кабриолете и на их роскошной вилле. Иногда мать высылала денег, но сама Дзыга об этом не просила и не обращалась.

Учеба Дзыги в художественной академии растянулась на 7 лет, с учётом двух академических отпусков. Первый был из-за марафона, когда зайдя в одну художественную квартиру, Дзыга вышла оттуда через пару месяцев в состоянии полускелета. Было не до учёбы, пришлось затем восстанавливаться. Из памяти об отце в академии к Дзыге были снисходительны.

Про причины второго перерыва в учёбе Дзыга не любила вспоминать. Стелла уже уехала. А Дзыга всю зиму всё сильнее и сильнее замирала и проваливалась в апатию. В феврале смысл совсем отслоился от самых привычных вещей, окружающее было угрожающим и опустошенным. Попытка суицида. Госпитализация, закрытое отделение. Несколько месяцев лечения, выход из эпизода был очень медленным. Лекарства не подходили, на контакт Дзыга шла неохотно. Заведующий отделением потирал клинышек бородки и вздыхал.

Когда начали выпускать прогуляться на улицу, Дзыге нравилось зайти в церковь с иконами кисти безумного Врубеля. Там не проводили службы, не было запаха воска и ладана, от этого там нравилось быть ещё больше. Тёмные взгляды икон, казалось, пронизывают насквозь. Выходя из самой ночи состояния, Дзыга просила у проведывающих других пациентов клиники краски и карандаши. Один за другим на бумаге простапали хитрые и хищные лики скуластых, похожих на братьев, демонов. Они казались какими-то знакомыми, практически приятелями. Дзыга всё не могла припомнить, кого ей эти лики напоминают. После выхода из больницы на основе этих рисунков начали зарождаться большие полотна, но всё быстро вошло в привычное русло — тусовки, встречи, безделье и работы с таким размахом начатые так и остановились на полпути, только хитрые взгляды просачивались из незаконченных работ.

Ну вот, сама учеба была закончена. Работа сдана. Дальше — неопределенность. Ещё с младших курсов Дзыга иногда делала заказы по дизайну, это помогало ей, когда деньги совсем таяли. Однако основное увлечение Дзыги — секс-знакомства в сети. В плане зависимости от секса Дзыга вся была в маму. Но ситуация складывалась совсем не так, как ей хотелось. Да, её все знали. Да, ей были рады в мастерских и даже в богатых домах коллекционеров. Но ни выставок, ни предложений, ни шумной славы художника не было и близко.

Дзыга встала и подошла к окну. Верхний этаж высотки, за окнами — яблочный закат, и район затягивало долгими летними сумерками. Заказов по работе давно не приходило, бабки заканчивались, и от этого ещё сильнее обычного хотелось как можно дольше оттягивать момент, когда нужно было что-то решать.

Дзыга задумалась и начала вспоминать. За год до этого лета был нереальный урожай яблок. Всё вдруг как началось, так и не могло уняться: сначала белёсые завалы белого налива, ну а дальше — больше. Ветви садов клонило к земле. С каждой неделей яблок становилось больше, они заполонили всё, это было похоже на яблочное наводнение. По району возникали разноцветные горы — зелёные, золотые, первые с красными бочками, а потом артериально алые и венозно багровые. Торговки зазывали к своим пестрым валам и были готовы отдавать их чуть ли не за так — возьмите, жиночка, прошу, хочь варення зробыте…

— Как перед войной, — проносилось в мыслях у Дзыги во время прогулок по району.

Но тогда казалось — какая ещё война, что за бред. Всё было спокойно. Донецкие плотно и пышно засели в столице. Кабаки были полны шумных трат. Деньги шли легко, так как приехавшие пацаны не любили считать. А война — это где-то далеко, где есть непримиримые противоречия, а какие противоречия могут быть в Украине — ешь себе, наслаждайся, хочешь — вот лови сочное яблоко и успокойся.

В ту спелую осень, перед самым Майданом, Дзыга неплохо заработала. Через любовника она получила заказ на дизайн корпоративного стиля донецкой финансовой корпорации. Золотые гербы, вензеля и прочая стилистическая классика для простых и понятных ребят, плативших не торгуясь. Выполняя проект, Дзыга просто издевалась, везде вставляя золотые кудри вензелей, но ирония была не принята среди ребят, проект был принят и Дзыгу хорошо отблагодарили. Вместе с благодарностью она зацепилась в офисе с одним из донецких парней, Игорем. Подмигивания быстро перешли в грубый секс без особых прелюдий, он взял Дзыгу своим уверенным напором, впервые все произошло прямо под офисом, в его джипе. Дзыгу веселил его стиль — ремень с пряжкой в виде кинжала, чёрные свитера под горло, хорошая кожанка. Живая иллюстрация процитированного из фильмов про неправильных ребят.

В ноябре, когда начались события на Майдане, Дзыга была вся поглощена этой секс-страстью.

— Меня от революции твоим хуем закрыло, — шутила она, когда после лежали рядом. — Какие у тебя ноги красивые, полежи, набросок сделаю.

Сам Игорь был из Донецка, он сбегал к Дзыге в воображаемые командировки. В его чемодане находились заботливо сложенные рубашки, но они так и оставались нетронутыми; днями любовники ходили по квартире голые и довольные, то курили травку, а то и делая по дорожке первого. Секс вдохновлял Дзыгу. На её холстах распускались огромные ядовитые цветы среди переплетения тел.

Оргазмы часто бывали с яркими визуалами — вот над Дзыгой пролетает эскадрилья самолётов, солнце отражалось в блестящих крыльях. Причудливые кристаллы росли в тайных нишах. Порою её до самых берегов заполняло бескрайнее и спокойное море, Дзыга растворялась в медленном океаническом экстазе. События Майдана казались настолько далекими, что их можно было воспринимать будто через десятиметровый слой воды. Все пожары и расстрелы, неразбериха в городе, всего это Дзыга не замечала за ритмичными движениями и стонами “ещё”.

Секс был безупречным, Игорь крутил Дзыгу так, что она иногда теряла сознание. Перед расстрелом митинга у Дзыги случился сильный жар и лихорадка. Секс был особо лютым.

— Я кончала такими ярко-зелеными большими кристаллами. И ещё настоящей битвой, битвой без победивших и проигравших, — делилась она с Игорем впечатлениями после прихода в себя.
— Малая, долби поменьше, уже мозг себе высушила, — дал тот совет с тоном отеческой заботы в голосе перед тем, как развернуть её раком.

Из такого регулярного мелкого недопонимания по практически идеальному секс-роману пошла сеть трещин.

— Полина, ты ещё со мной намучаешься, — сообщил ей Игорь, лёжа у Дзыги в кухне на диване. — Может, сготовишь чего? Так вареников охота.

Готовить, а тем более мучиться в планы Дзыги не входило, но она про это не сказала, только ухмыльнулась. В начале весны, уже после крови на Майдане, Дзыге вдруг позвонила женщина со скрипящим в истерике голосом. Звонившая представилась женой Игоря. Сначала она визгливо угрожала, потом плакала, потом хвасталась «эксклюзивом от донецкого ювелира, подаренным за ошибку». Дзыга внимательно выслушала и ответила:

— Слышь, пизда, будешь ещё звонить, на смерть сделаю.

Всё, кроме секса с Игорем, наводило на Дзыгу такую тоску, что на очередное пацанское требование, начавшееся с «ты должна», она в упор посмотрела на него и сказала:

— Игорь, знаешь что?
— Что, малая?
— Нахуй иди! — Дзыга уловила движение, предшествовавшее удару и добавила: — Только тронешь меня, никогда больше не встанет, ты меня знаешь.

В магию Дзыга никогда не верила, но периодически пользовалась тем, что простые парни часто видели в ней однозначную ведьму. После того, как Игорь ушел, Дзыга поставила игнор на все его номера, а оставшиеся вещи выбросила.

Буквально на следующий день после сцены разрыва с Игорем у Украины окончательно цапнули Крым. В кафе Дзыга попала на телевизор и внимательно посмотрела целиком новости, там рассказывали о референдуме и войсках. Накатила тошнота, вдруг стало абсолютно очевидно, что всё, теперь война. Проплакав несколько ночей, Дзыга немного успокоилась и решила не терять зря времени: клубы, вечеринки, из гостей в гости.

Так незаметно зима рассеялась и растворилась. Потеплело и пошло непрерывное цветение. В бело-розовых облаках стояли, замечтавшись, плодовые заросли. Японские вишни у парадного захлебывались в розовом. Полетели вихри лепестков. Затем, среди цветов, становилось больше света, пошли пёстрые пятна, клонило к лету. Букеты ландышей запахли ядом. У бабок возле метро засинели вязанки кротких васильков. Распускалось лето. Но предчувствия оказались обманчивыми. Лето где-то замялось, сонно замешкалось и всё не могло решиться на то, чтобы полноправно начаться. Установилось душное безвременье и поглощающая любое желание лень.

Работать не хотелось. От скуки Дзыга постоянно пыталась найти незабываемого любовника в сети, но это заканчивались тотальными фейлами. Ни качество тела, ни даже совпадение вкусов и предпочтений, решённое в чатике перед встречей ничего не гарантировало. Дзыгу привлекал определённый безликий типаж с чёткими дельтами, грудными, крепкими ногами и прессом, всё, как из академического учебника анатомии. Но безликие тела постоянно хотели общения, а то и хуже — отношений. Это выводило Дзыгу из себя.

— Почему они просто не растворяются после? — с досадой думала она.

Так, высокий мускулистый красавчик, с которым она познакомились в конце мая в чате, оказался фетишистом, его больше интересовали её трусики, чем сам секс. Трусики он нюхал, тёр ими свой длинный, но безнадёжно тонкий член. Дзыгу это совершенно не заводило, она смотрела на эти движения взглядом зоолога: странное поведение среди особей. Кроме того, мускулистый фетишист постоянно стремился кончить в какую-то посуду и предлагал Дзыге потом это употребить.

— Ты что, порнухи пересмотрел? — недоумевала Дзыга на все эти попытки.
— Ну давай хоть разик попробуем.

Сперма на тарелке была похожа на соплю. Дзыга посмотрела на белёсую массу, потом на все вырисованные мускулы фетишиста и поняла, что им лучше никогда больше не видеться.

— Возможно, я слишком циклюсь на теме, надо бы отвлечься, — подумала Дзыга.

Несмотря на душные дни, Дзыга иногда собиралась с силами и выбиралась из своего убежища. Собрав ноутбук в рюкзак и надев цветные кроссовочки, она отправлялась в сторону ближних дач в гости к своей подруге, Золотце, настоящей красавице, которая перебиралась на лето в дом. Современное амбициозное здание смотрелось среди ветхих дач как космический корабль. У дома был свой выход к озеру с кувшинками, белые просторные комнаты и разные дизайнерские штучки.

С Золотце Дзыга познакомилась на очередной тусовке, её очаровала обречённая и застывшая красота девушки, такая необъяснимая и магнетическая, что хотелось её как-то прекратить. Злата Золова, 23 года, но уже успела поработать моделью, показать себя как фотограф и оператор клипов, пробующая себя как певица и автор песен. Немного сбитые пропорции, оленьи вытянутые ноги, золото волос и вечно заплаканная верхняя губа. Немного детские зубы Золотце показывала редко. Меланхоличная и неулыбчивая, она при знакомстве сразу же согласилась вдохнуть немного кокаина в туалете клуба. Так началась их с Дзыгой полудружба. Полудружба потому, что Золотце была так прекрасна, что ей ни до кого не было дела. Но это в ней тоже нравилось Дзыге, такое холодное очарование и задумчивость; Дзыга чувствовала, как влюбляется.

Золотце — только вынырнувшая из подростка в головокружительную юность. Красивая, но такой красотой, которой хочется не миловаться, а крушить — страшное что-то было в её красоте и роковое, вроде красота была дана ей для только того, чтобы уничтожать или чтобы уничтожали её. От Золотца исходила смертельная опасность настоящей жертвы. Ей хотелось сделать больно, это было что-то такое необъяснимое, но то, что невозможно было преодолеть. Рассматривая её, Дзыга порой ловила себя на мысли о том, что Золотце хочется внезапно ударить, причем очень сильно и до крови. Дзыга представляла себе то струйки крови на её рыжей, в частых родинках коже, то нож возле её прекрасной длинной шеи.

— Надо картину такую сделать, — думала Дзыга в такие моменты.

Муж Золотца Парфён Алый был известным продюсером. Сам вырвавшийся из запредельной нищеты маленького шахтёрского городка. Своя фамилия Парфёненко стала частью псевдонима. Выбившийся и достигший высот, получивший признание Парфён во всём любил любил пышность и восхищение. Злата стала для него крупной добычей, но добычей, оказавшейся не по зубам. И хотя после свадьбы Золотце оказалась в клетке без права выхода, однако и сам Парфён тоже стал пойманным и запертым в узды их отношений, которые были похожи на мёртвый узел из страсти и ненависти.

Золотце часто оставалась одна в их большом доме среди дач на Осокорках.
После ссоры Парфён собирал чемодан и уходил. Тогда Золотце звонила Дзыге, начинались вольные деньки. Днём девушки курили, валялись на лужайке, Дзыга, глядя на Золотце, делала наброски.

Опять случилось так, что Парфен в очередной раз не выдержал её слов и поднял на Золотце руку, после чего свалил в неизвестность. Звонок, и вот Дзыга взяла рюкзак с компом, выбрала малиновые кроссовки, и в темпе отправилась пешком по району, а там, через дома, за новостройки, скорее спускаться в Сады.

Шаг за шагом дачи были всё ближе. Вот уже чёткая линия разделения между бетонными башнями и садами. В садах ждал другой мир — неспешный, наливающийся пьяным соком. Дачная жизнь без новостей, без известий и печалей. Лабиринты пространств со своими грядками, калитками и верандами. Нужно просто подойти к краю района, а там быстро спуститься вниз по импровизированной лестнице из шин и вот ты уже в Садах. Казалось бы — рукой подать до ближайших пикников и пиров; из занятий — бессмысленное болтание по тайным тропинкам, купание в озере, потягивание винца — перекатывается из позднего утра в длинный вечер.

В гостях Дзыга смотрела за Золотце и любовалась. Ниспадающее солнце лениво освещало золотые волосы и звонкий пух, усыпавший тело, от этого Золотце словно светилась изнутри.

В сумерках, в шорохе вечерних теней девушки разводили огонь и на гриле готовили ужин.

— Еда хороша тем, что всегда к тебе хорошо относится, — улыбалась Золотце, подкладывая на гриль очередную порцию овощей и рыбки. Лаковая оболочка красных перцев над огнём расходилась уродливыми ранами.
— Смотри, как сердце. Как сердце от несчастной любви. — смеялась Дзыга, раскладывая куски мясной мякоти перцев в соус из белого вина, мёда и соевого соуса.

За буйным цветением пошли первые плоды. От лакомых сочных ягод ломились импровизированные прилавки у метро. Зачернела шелковица, тутовые тельца посыпались на землю, оставляя графические кляксы Роршаха. Малина и голубика поспешили наполниться сладостью. Плоды в садах всё вызревали и осыпались, под ногами на тропинках — фруктовый липкий джем. Воздух как пьяный — ни выбраться, ни очнуться. Цикады вечерами захлёбывались стрекочущими симфониями. Спелые дни в гостях у Золотце были совершенно герметичны, казалось за пределами Садов нет ничего.

Но всё ближе и ближе подбирался тот самый роковой август, готовившийся собрать жатву жертв. Дзыга старалась не вслушиваться в новости, казалось, что любые известия истекают кровью. Она раз за разом щёлкала зажигалкой, вытягивала дым из водного и всё опять становилось далеко. Только издали звучало — котлы, котлы, котлы. События запоминались поэтичными названиями — Счастье, Саур-Могила. Хотелось закрыть уши и глаза и никогда больше не слышать о том, что происходит на востоке. Ужас подступал всё ближе, пытался схватить своей холодной лапой за горло, вытащить в реальность, показать что там, за пределами Садов. Дзыга достойно держалась в этой схватке с реальностью. Она бросала в прохладное белое пригоршни ягод и старалась пропускать новости мимо ушей. Но даже в полностью герметичном мире ближних дач то и дело происходили покушения. Новости, которых Дзыга так тщательно избегала, всё равно просачивались во все затерянные беседки, прорывались через плотное внутреннее окружение, брали штурмом все преграды. Там окружили, там ранили, там стреляли, там взяли в плен, убиты, убиты, убиты… Нет-нет, да и с новостями прорывался такой тошнотворный страх, что хотелось спрятаться ещё дальше, запутаться в лабиринтах Садов и никогда больше не появляться во внешнем мире.

Вдруг весь летний душный мир с чеховским вареньем и вечерним грилем оказался под угрозой; на цыпочках, по ветвистым дачным тропинкам, тихо кралась ранняя осень. Утром от озера у дома Золотце стал стелиться прохладный туман, лягушачьи песни умолкли. Калина у забора возбуждённо зарумянилась. Листья трогала первая ночная прохлада. Дачи предчувствовали сонное опустошение, семьи шумно собирались возвращаться обратно в город. Пляжи у озёр и Днепра готовились отдохнуть. Вода в озёрах замирала и из зеленоватой переливалась в тёмно-сизую, отражая такое же задумчивое темнеющее небо. Вот-вот и повеет горящими кострами из первой опавшей листвы.

Но днем ещё бывало жарко. Завитки волос по-прежнему светились вокруг совсем нездоровой головы у Золотце. В одно утро Дзыгу разбудил голоса Золотце и Парфёна, доносящихся с первого этажа. Парфён вернулся с охапкой роз, Дзыге было слышно, как он уверяет Золотце в вечной любви и что случившееся никогда не повторится вновь. Дзыга с Парфёном были в натянутых отношениях, поэтому она быстро собрала свои майки, упаковала ноутбук. Распрощавшись с Золотце и бросив Парфёну «чао», Дзыга отправилась домой.

Всего через пару дней мир между Золотцем и Парфёном закончился яркой ссадиной на красивом лице Золотце. Она сидела у Дзыги в гостях и смущённо прятала синяки под одеждой.

— Я бы никогда не позволила, чтобы меня так метелили, — поучала её Дзыга. — Никогда, никогда нельзя такое терпеть.
— Не смей про него говорить плохо. Я сама виновата во всем. А ты мне просто завидуешь, счастью моему, — вдруг остро и зло бросила Золотце.
— Не хочу больше видеть тебя! — разозлилась Дзыга. — Никогда не приходи больше, слышишь, никогда!

Эта сцена происходила уже не в первый раз, обе знали, что это своего рода ритуал.
Естественно, с возвращением Парфёна Дзыга перестала бывать у Золотце в доме. Пара помирилась. Лето было упаковано по коробкам, пора было перебираться в их большую квартиру на Рейтерской.

Время вдруг ожило и стремилось отыграться за все свои летние остановки. Отстранившись от Золотце, Дзыга опять озадачилась тем, что неплохо бы найти любовника. Она вспомнила про парня, который уже несколько месяцев присылал ей в мессенджер свой торс и хуй. Рассмотрев его дельты и массивные грудные мышцы, она поняла, что всё ок. Гость приехал через час. Невысокий, но широкоплечий и накачанный. Дзыга рассматривала его: хитрый зелёный взгляд, скулы, кончик носа немного вниз при улыбке. Она не могла вспомнить, откуда ей знакомо его лицо. Они покурили, потом покурили ещё.

Разговор шёл на отвлечённые темы, но при этом взгляды скользили по друг другу хищно и ласково. Тут сидевшая уже пару недель без секса Дзыга не выдержала и сказала:

— Пошли в комнату, к окошку.

На лежанке он сразу положил руку туда, всё налилось, стало скользким. Дзыга удивилась такой быстрой реакции, но вдруг все мысли быстро испарились. Грубо, резко, всем телом, он, навалившись, прижал, вошёл, заполнил там всё. Он брал грубо и зло, но вид при этом имел чертовски милый. Гладкое тёплое тело и уверенные движения не оставляли Дзыге возможности выскользнуть, всё продолжалось долго. Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось, стало хорошо как никогда. Делая больно, он не спрашивал, безо всякой нежности, а по-порнушному уверенно и точно.

— Будешь просить у меня.
— Да, да, ещё, пожалуйста, не останавливайся, — умоляла Дзыга, и слёзы текли по лицу.

Она вышла покурить на балкон. Светало, район стоял в светло-серой прохладной дымке. Так и не начавшееся толком лето, окончательно и бесповоротно закончилось.

— Определённо он же же с первого раза переебал всех моих любовников, которые были до, — думала Дзыга опуская водный. — Только бы теперь он не пропал.

Зловеще красивая осень

(рептилия)

Город очнулся после сонного лета. Сначала пошли ранние волны штормовых порывов, тронутых севером, рассеяли остатки надежд на ночное тепло. Стало зябко, приходилось искать что-то, кроме маек и лёгких платьев.

— Вот, не было и на тебе, ветер со льдом в сердце, — грустила Дзыга, глядя в окно на малиновый край неба, который просачивался сквозь динамичную архитектуру слоёв. Растяжка от холодного серого до — тревожного, почти сизо-чёрного.

Но после череды ветреных дней тучи улетели и беспамятство туманов окончательно рассеялось. Показалось высокое прозрачное небо. Глоток за глотком алкоголя, затяжка за затяжкой травы, и вдруг Дзыга оглянулась, а вокруг-вокруг окончательно началась такая осень, как никогда. Вроде всё как всегда, а присмотришься — нет, всё другое. Дни установились торжественные и спокойные. Оттенки бордо и охры переплетались с лиловыми и почти чёрными пятнами, сливались в единый захватывающий круговорот, в который хотелось попасть, не опомнившись. Начавшиеся ещё летом бархатные чернобрывцы всё не могли остановиться и раскрывались оранжевыми взрывами горьких предчувствий. Охапки лохматых вязанок поздних хризантем таили в себе грусть неоправдавшихся надежд. Среди жёлтого, горчичного, тыквенного то там, то тут виднелись свежие раны кровавых оттенков — от артериального рябинового до венозной лавы листьев осины. Установились тёплые и ласковые дни. Даже какие-то мелочи, казалось, наполнены особым, но ускользающим в этом цветовом круговороте смыслом. Пурпурно-багровые иероглифы ветвей дикого винограда с невинными чернильными ягодками: куда ни глянь — везде залюбуешься. Запах костров коконом оплетал весь город. Осень таила в себе какое-то послание, но ни у кого не было ключей, чтобы расшифровать его.

— Зловеще красивая осень. Такие краски, как перед абсолютно чёрным чем-то, — говорила вслух Дзыга, гуляя в пустом парке на склоне Днепра.

После первой встречи новый любовник исчез. При мысли о нём Дзыге представлялось что-то тёплое, пушистое, но при этом с лезвиями коготков. Имея привычку давать любовникам прозвища, Дзыга стала называть его про себя Лапки. Лапки, лапки, лапки — крутилось у неё в голове. Та ночь оживила её, вывела из сонного летнего небытия. Очнувшись, Дзыга осмотрелась вокруг и поняла, что надо что-то делать.

Она взялась за всё сразу — за уборку, за картины, за поиск работы. Хотя поиск работы был ей глубоко неприятен, но делать было нечего – дененьжата подошли к финалу. Давно ничего не доводя до ума, Дзыга не знала за что схватиться, чтобы дальше не затянуло в воронку безделья. Поэтому хваталась она за всё и сразу. День начинался со множества разноплановых задач. Сделав несколько звонков и написав сообщения знакомым, Дзыга отвлекалась то на новые холсты, то на разбор эскизов, сделанных за последний год, то брала рюкзак и отправлялась на прогулки по паркам, но ничто не отвлекало её от мысли: почему же Лапки так внезапно пропал и не звонит?

Его не было в сети и он не отвечал на смс. Прошло уже больше недели, а он нигде не появлялся. Мысли о том, какой у него и как он её, эффективно помогали отвлечься и от темы финансов, и от начатых новых картин, и от того, чтобы закончить хоть что-то из начатых дел — стол был завален документами, бумагами. Так, уже поставив холст и разложив краски, Дзыга вдруг вспоминала, как он её брал, его удары и грубость, и, вместо создания картин, она лезла на порносайты смотреть жёсткое БДСМ-порно. Дзыге нравились сцены с удушьем и насилием, похожие на настоящие. Так начал вспоминатся давний интерес Дзыги — хентай. Японские мотивы начали пробираться на новые рисунки. Расчлененка, смерть, монстры и маленькие девочки, попавшие в безвыходные ситуации, щупальца осьминогов и хищные пасти — всё это из хентая переходило на Дзыгины полотна, ни одно из которых не оказывалось законченным.
У героинь картин часто оказывалось лицо Золотце, всё из набросков, которые Дзыга делала летом. Разложив краски и установив полотно, Дзыга решала дунуть, а дунув. понимала, что глупо сидеть дома, когда на улице такое великолепие.

Парк по склону Днепра был пронизан сочащимися сквозь вековые кроны ласковыми лучами. В линиях света парили первые отмирающие листья. Лавины шорохов и теней накрывали полностью безлюдные в будние дни лабиринты. Ответвления тропинок вели в пышные заросли, через которые виднелась сизая лента переливающегося от солнца Днепра.

— Как задолго до нас, юрский период какой-то, — мечтала Дзыга, проходя немецкую классическую живопись парка. — Было бы неудивительно, если в одной из зарослей показался бы какой-нибудь крупный древний ящер с неприветливой мордой, — думала Дзыга, прогуливаясь.

Длительные прогулки успокаивали Дзыгу, отвлекали и от тревоги по поводу денег, и от беспокойства на тему, что так удачно появившиеся Лапки куда-то подевался.

Во время прогулки Дзыга постоянно доставала телефон и раз за разом заглядывала в мессенджер — Лапки всё не выходил в онлайн и её сообщения оставались непрочитанными. Звонки тоже оказывались «поза зоною досяжности». Мысли крутились в поисках объяснений: ему же не могло не понравиться, из-за чего же весь этот мучительный игнор.

Проскроллив телефонную книжку, Дзыга остановилась на номере Сергей Завод. Заводу было значительно за полтинник, но он не унывая молодился — носил модную одежду, хорошо разбирался в современном искусстве и коллекционировал украинских художников. Завод, который ему принадлежал, Дзыга постоянно забывала. Его лицо было немного похожее на то, как в американских комиксах изображают положительных детективов — прямоугольная челюсть, стальные, глубоко ввинченные глаза, увеличенные стёклами очков для зрения.

Он был бывшим любовником её матери, у неё даже были воспоминания о том, как Стелла заходила к нему в гости, оставляя Дзыгу в другой комнате. Дзыга тогда любила подслушивать, внизу живота становилось тепло и приятно.

Дзыгу смешила страсть Сергея к моде, в этом таился смешной диссонанс — стареющее лицо, заводской покрой типажа и дорогущие шмотки. Сам всегда с иголочки и щеголовато одетый — рубашки, обувь, стильные куртки, часы, от него так и пахло деньгами, но в этом запахе чувствовались нотки машинного масла и промышленного цеха. При всех своих увлечениях Сергей был простым советским инженером, удачно попавшим на приватизацию. Дзыга знала его давно и он всегда помогал, когда был очередной тупик. За это она терпела его рассказы о политике, экономике и технологии плавки металла.

Когда мать Дзыги взялась за бурную деятельность по распродаже картин и всего, что напоминало об отце, Завод был одним из первых заинтересовавшихся коллекционеров. Последние лет десять жизни у Когана работ не было — из-за мучившей его боли он крепко пил, умудрился со всеми перессориться и не проводил выставок. Имя Когана произносили всё тише и тише, постепенно забывая шумные гуляния в мастерской. Последний год все его сторонились, считалось, что одно его появление может принести неудачу. Из шумного дома художника исчезло веселье и компании. Красавица Стелла только вздыхала, курила и заводила новые романы. Жизнь с Коганом была непростой. Но ни алкоголизм, ни болезнь мужа, ни сложности не могли унять её отчаянного жизнелюбия.

Стеллу на самом деле звали Наташей, она поменяла имя, когда выходила за Когана; красавица из Николаева, подживавшая одно время по ранним киевским сквотам и случайно осевшая в Киеве в мастерской у тогда уже мэтра. Везде ей были рады, несмотря на то, что она могла устроить, так как красота давала ей больше прав.

Наум тогда был уже признанным и всё шло к славе. Стелла веселилась в мастерской во время какой-то большой сходки, танцевала на столе голая, просила ещё вина.
Степная красавица с роскошными волосами и доставшимися потом Дзыге блядским разрезом глаз. Когда родилась Дзыга, этот факт никак не повлиял на включение особого материнского инстинкта у Стеллы, маленькую Дзыгу часто пристраивали в Николаев к бабушке. Обычно на несколько мрачном, с начинающим портиться из-за боли характером, Коган обожал Стеллу, вдохновлялся её южной ровной силой и ведьмацкой загадкой самого образа. К её блядкам он относился снисходительно, называя их с иронией “храмовой проституцией”. Ещё до болезни он шутил:

— Видишь, Стеллочка, как хорошо, что у вас там в степи не найдешь друг друга. Никаких следов выродков, одно здоровье. Не то, что у нас. Как не артрит, так астма.
— Дурень старый, — хохотала она. — Бухать надо больше, вырожденец.

Когда Дзыге было четыре, бабушка в Николаеве умерла, причём прямо у Дзыги на глазах.
Был цветастый май, бабушка привычно крутилась на старой кухне и тут остановилась, взглянула на Дзыгу, немного улыбнулась. Дзыга отчётливо помнила эту улыбку — такую добрую и в то же время растерянную. Дальше бабушка присела на диван, лицо вдруг странно расслабилось, рука упала вниз. Дзыга подбежала к ней, начала звать, но было поздно, смерть была практически мгновенной. Решив, что бабушка так странно заснула Дзыга принесла одеяло, укрыла её и пошла гулять. Вечером бабушка так же лежала, утром тоже. Когда утром позвонила мама Дзыга сказала, что бабушка со вчера спит. С тех пор смерть казалась Дзыге просто глубоким сном. Даже на похоронах бабушки ей казалось, что всё это только сон.

После смерти бабушки Дзыга росла среди посиделок в мастерской. При всей любви к Стелле поздняя дочь пугала Когана своим недетским взглядом и совсем рано проснувшейся сексуальностью. Дзыгой её назвал сам Коган. С самого детства у девочки периоды задумчивости сменялись безудержными подъёмами.

Но вся художественная безмятежность закончилось с начавшейся у Когана болезни. Хроническая боль сильно портила характер, чуть ли не впервые в жизни Коган начал говорить не то, что надо, а то, что думает. «С ума выжил» — пошёл за спиной метра шопот.

Шумные компании собирались всё реже. Дома Стелла бывала тогда редко. Дзыга в то время стремительно превратилась в носатого подростка в постоянно плохом настроении. Хотя они и жили с Коганом вместе, но общались крайне мало, каждый был сам по себе.

К живописи Коган вернулся уже перед самой смертью, когда Дзыга была в старших классах. За несколько месяцев до смерти в Когане проснулось крайне мистическое видение мира. Работа “Насквозь” — абстракция, переполненная живым светом.

— Он всех нас насквозь видит, ничего от него не скроешь, — шептал он, смешивая краски.

В одно серое февральское утро Дзыга проснулась от хрипов, она забежала в комнату к отцу, но тот был уже мертв. Дзыга смотрела на его приоткрытый рот, побелевшую кожу, но при этом ничего не чувствовала, вроде это всё происходило не на самом деле.
Со свойственной легкомысленностью Стелла не поняла силу последней работы мужа в серии полотен. Ими и заинтересовался Сергей Завод, он купил всю серию после похорон. В мастерской Когана Сергей разговорился с Дзыгой:

— Такая ты выросла, — облизал Сергей Дзыгу масляным взглядом.
— Да, это же только вы уже не растёте, в обратную сторону.
— С детства ты на своих шуточках.

«Насквозь» была отдана Сергею за бесценок, зато вся коллекция живописи, которую Наум собирал взрослую жизнь, принесла Стелле солидную сумму. Пластика, омоложение, поездки. Стелла как обычно не теряла возможности радоваться жизни.

— Ты такая неряшливая, — ругала она Дзыгу. — кто на тебя посмотрит, я вон хоть старше, а выгляжу как твоя ровесница.

Дзыга ненавидела такие выпады матери, но не злилась открыто, просто уходила в себя. Она тогда только заканчивала первый курс в академии, в ней ещё было много подростковой угловатости.

Продав работы и мастерскую, Стелла закончила свою деятельность по белому риелторству и с концами уехала в Италию. Сергей первый год просто покровительствовал Дзыге, практически заменяя ей отца. Когда была попытка суицида, он заботился о ней — договаривался о хорошем враче, помогал деньгами. Но забота и ужины постепенно перешли в пространство отелей. Оба понимали, что ситуация их близости где-то очень пошлая, поэтому особо не светились.

Сергей был как спасательный круг — и когда заканчивались деньги, и когда были проблемы с настроением, и когда просто Дзыга попадала в очередную историю, что случалось с определённой регулярностью. Человек семейный и боявшийся за свою репутацию, с Дзыгой Сергей иногда забывал про всякую осторожность.

Дзыга ещё раз проскроллила телефон и опять остановилась на номере Сергей Завод.

— На совещании, перезвоню позже, — пришло ей сообщение.

Сергей набрал минут через десять. Было решено поужинать, для чего Сергей выбрал какой-то новый пафосный ресторан. Шампанское и устрицы, Сергей долго рассказывал о том, как его беспокоит политическая и экономическая ситуация. Дзыга рассматривала скользкую внутренность молюска и, пропуская мимо ушей монолог Сергея, продолжала думать о том, где же пропал Лапки.

— И вот, всё только хуже становится. Даже если сравнить 2012 год и сейчас. Ты замечаешь, как страна погружается в распад. Война эта. Я много ребятам помогаю, ко мне волонтёры в очередь стоят за помощью.
— Сергей, может давай уже в номер, а то мне вставать рано, — прямо глядя на него, соврала Дзыга, так как она и рано вставать были совершенно несовместимые вещи.

Белоснежные простыни отеля и шикарный вид из окна. Дзыга разглядывала тело Сергея, он был достаточно подтянутый, плечистый и жилистый. Но на местах сгибов и складок проявлялось время — кожа была в родинках и подёрнута дряблостью. Секс с Сергеем был такой же продуманный, как и его одежда — и ласки, и сам акт. Всё максимально внимательно и выверено, вроде близость это чертёж. Это и бесило Дзыгу. Она понимала, что относится к Сергею чисто потребительски, что для него её безумие и свободолюбие — это такой экспонат в его большой коллекции искусства.

— Я с тобой плачу налог на безумие, которого себе позволить не могу, — любил повторять он.

Глядя в потолок, Дзыга почувствовала, что сейчас Сергей может опять зайтись в длинном социальном монологе и тогда прерывать его будет неудобно. Она опять посмотрела на него прямо.

— Серёжа, у меня сложности. А мне тут холсты надо купить, задумала новую серию.

Понятно, что этого можно было и не говорить. По сценарию их встреча всё равно бы закончилась деньгами. Но ей нравилось наблюдать, как Сергей смущается, вроде он виноват в её сложностях и проблемах. На прощание Сергей протянул Дзыге пачку из пятисоток. Сергей был человеком старых правил и предпочитал кеш карточкам.

— Ты прямо как лучший папочка. — Опять прямо глядя на него соврала Дзыга, едва пряча презрение к его занудству и желанию быть моложе, чем он есть.

Она понимала, что он никуда не пропадёт, поэтому позволяла себе не скрывать настоящее отношение. После отеля Дзыга прямиком поехала к барыге за первым, который она планировала юзать всю ночь, сидя дома одна, нехитрое художественное развлечение. Но тут в телефоне пикнуло сообщение, она посмотрела на телефон и увидела долгожданный вопрос «Что делаешь?». Так появился тот, кого она назвала про себя назвала Лапки.

Ночь уже близилась в сторону финала, когда он наконец-то доехал. Воодушевленная Дзыга открыла дверь и немного удивилась, Лапки был по форме. Не дав времени для лишних вопросов, он сразу достал хуй и поставил Дзыгу на колени.

— Давай сука, сделай мне хорошо.

Во рту было сухо и холодно после принятой единички. Хуй у него был такой, что не проходил в горло. Дальше он поднял её, развернул, упёр в стену.

— Жопу готовила? Ждала меня? — прошипел он на ушко.

Грубый напор, бесцеремонность и действие кокаина делали своё дело, из Дзыги просто лилось. Оргазмы были плотными, концентрированными, вроде из каких-то металлических сверхсплавов. По телу гуляли волны электричества. Очнулась Дзыга уже в кровати.

— Привет, — сказал он и провел рукой по лицу Дзыги.
— Лапки… — выдохнула она
— А почему Лапки?
— Ты милый потому что.
— Это ты меня плохо знаешь, — усмехнулся тот.

Дальше опять понеслись дорожки и ебля, утром была заказана добавка. На разговоры особо не было времени.

— А ты что в форме, оттуда приехал? — поинтересовалась в перерыве Дзыга.
— Я там часто бываю.
— Типа как волонтёр?
— Да, мороженое вожу солдатам.
— Может и меня повезешь?
— Сука, давай меньше разговоров…

Дальше всё грубо и жестко и Дзыга не успела уточнить подробности — почему по форме, чем занимается, да и вообще, кто он.

— А можешь мне пощёчину дать, — спросила она когда он уже собрался.
— Так не за что же.
— Тем более ударь. Сильнее только.

Тут он зарядил Дзыге с размаху так, что искры из глаз посыпались. Потом взял Дзыгу за горло и начал сжимать руку. Сначала ей стало хорошо, тепло разлилась по телу, а когда начало вырубать, то уже не было никаких сил на сопротивление. Очнулась она лёжа на полу.

— Глаза у тебя такие светлые, как леденцовые, — сказала она на приходе в сознание. Она смотрела на него и не могла вспомнить, откуда ей знакомо его хитрое лицо.

Кончив, он быстро собрался и уехал. Отоспавшись до сумерек, Дзыга проснулась полная сил и вдохновения. В последующие дни она заказала холсты и много красок, было решено писать большую трилогию из летних экскизов и набросков, которые она делала летом в гостях у Золотце. Пару дней работа просто кипела, Дзыга вставала совсем рано и становилась за картину. Всё шло легко, линии белого тела выделялись на ярко алом фоне, Золотце вроде падала в кровавый водоворот бездны.

Через несколько дней вдруг ближе к ночи позвонила Золотце, было слышно, как она всхлипывает в трубку.

— Дзыга, можно я приеду. На этот раз всё серьезно, он меня убить пытался. — всхлипывала Золотце в трубку.

Родник

Парфёну Алому, мужу Золотце, вот-вот должно было исполниться тридцать пять. Владелец продюсерского центра “Бархат Хит”. Бабки липли к Алому. Проекты выстреливали раз за разом, разрывая сеть, хиты, созданные в “Бархате” лились из всех щелей и закоулков. Премии, признание, последние лет 10 касса всё росла и росла. Дорогие машины, большая квартира в центре Киева, жена красавица, пафосный дизайнерский дом у озера, где Дзыга и Золотце изнеженно проводили первое лето войны. Парфён любил движ, тусы, угорающих за ним тёлок и кокос. Открытые двери в Москве и Питере, самые амбициозные планы с показной лёгкостью воплощались в реал. Но кто Парфёна не знал — по виду никогда не скажешь, что при бабках и таких связях. А откуда было его знать. Знали только все, кто надо. Светиться в СМИ Парфён не любил.

— Я человек скромный, пусть за меня звёзды говорят, — говорил он в редких интервью.

Крепкий, низкий, с крупной головой и коротковатыми конечностями; тёмные жесткие волосы и маслины глаз, всегда немного всклокоченный вид, вот весь Парфён. Сам постоянно на взводе, вроде кто постоянно в нём нажимал газ до упора. Восемь классов плюс техучилище, однако быстро схватывающий, чуйка была его фишкой. Поверхностное очарование, поверхностные знания, но ум — цепкий и колючий.

— Что не знаешь — спроси. А что знаешь — сделай лучше всех, — учил Парфён секретам своего успеха.

Поверхностное очарование и полное отсутствие чувства дистанции помогало в делах, хотя других это часто губило. Кто не знал Парфёна в работе, кто не сталкивался с ним близко, мог подумать — дурачок. Это было обманчивое впечатление, во многом это был удобный образ простачка; но выглядывая хищно из-за этой маски, Парфён сходу выкупал, что у кого на уме. Во всём, что касалось работы, у Парфёна не было никаких компромиссов и поблажек. С железной хваткой и животной чуйкой он был требовательный и, если надо, абсолютно жестокий. Так, пара групп на пике славы лишились названия и остались на обочине. Артисты у Парфёна прыгали как китайский цирк, а работающие в “Бархат Хит” дизайнеры, операторы, стилисты часто менялись, слишком высокой была стрессовая нагрузка. Так Парфён состоял из двух частей — наивный, открытый миру персонаж в духе русских сказок и абсолютно деспотичный, любящий власть пособник дьявола.

Когда Алый брался за проект, то выжимал из артистов максимум сока, а когда сок заканчивался, вышвыривал людей как ненужное. Так, один участник популярного в начале десятых проекта повесился прямо перед выходом нового альбома, в ночь после крупной ссоры с Парфёном. Тело нашли в апартаментах через пару дней — синее лицо, говно по ногам, в записке — обращение к продюсеру. Не звёздно как-то получилось. Но даже это Парфён юзнул, продал смерть звезды, сделав из этого конфетку. Был ожидаемый хайп после похорон повесившегося, однако альбом всё равно вышел в том виде, в котором требовал Парфён, на смерти удалось заработать даже больше, чем планировалось.

Угасающие проекты Парфён сливал, быстро находил замену и выпускал новые хиты, мгновенно идущие волнами. Вконтакт, миллионы просмотров на ютьюбе, шумиха, чёсы с концертами по Украине и России. Постановки были высокого класса, все респектили Парфёна за шоу.

У Парфена были близкие, проверенные годами и верные люди, их он ценил, но часто им доставалось больше всего.

Одевался молодой продюсер подчеркнуто просто, летом — шорты и майка, зимой – спортивный костюм. С деньгами прощался легко и широко, хотя делал это очевидно напоказ, демонстрируя, что лавэ у него без счёта. Крупно листал на благотворительность, поддерживал тех, кто нуждался.

— У нас в компании про деньги только финдиректор думает. И то — только про то, куда их деть, когда они рекой льются.

Но давая денег тем, кто просил, он требовал взамен полной преданности и беспрекословного подчинения. Предательства Парфён не забывал.

Начавший с нуля и достигший вершины, зарабатывающий миллионы, Парфен в личных отношениях тоже был как сделанный из двух незнакомых друг с другом людей. Инфантильный, романтичный и даже где-то ранимый и другой — вспыльчивый, заносчивый, могущий резко по самому больному. До женитьбы была череда тёлок. Когда только раскручивался, часто были женщины постарше, многие из которых помогали ему. Но потом были полунимфетки модели, и певицы, и ведущие – все с лицами и именами. Шел шёпот о том, что Алый распускал руки. Одной модели даже пришлось переделывать нос, хотя неясно было слухи это или правда.

Пятнадцать лет назад Парфён приехал в Киев из маленького промышленного городка на востоке. Алого усыновили когда ему было всего три года. Никаких воспоминаний о том, как он очутился в детском доме у Парфёна не было, кем была оставившая его — он не знал, только во взрослом возрасте было какое-то смутное воспоминание про бархатное ощущение тепла. Это же ощущение Парфён испытывал рядом с Золотце.

Когда немолодая уже пара пришла усыновлять, он старался изо всех сил понравиться и у него это вышло. Это было одно из первых ярких воспоминаний детства.

— Какой пацан ловкий, будет мне помощник, — говорил новый отец.

Раздав все свои игрушки оставшимся детям, он отправился в новую семью. Приёмные родители — простые люди. Нового отца звали Фёдор, мать — Любовь.

После армии Фёдор Парфёненко всю жизнь вкалывал на заводе. Среднего роста, всегда занимался спортом, во времена СССР был в молодёжной сборной по лыжам, но не сложилось. Фёдор был с виду обычный работяга, но за серой внешностью, за грубыми, знающими труд руками, скрывалось достаточно магическое видение мира. В то время в полуживом СССР пошла мода на мистический ширпотреб. Фёдору оно хорошо зашло, прямо так, как в юности заходили идеи коммунизма.

Фёдор любил детей, но у жены не складывалось, сказывался скрытый ранний неудачный аборт. За пятнадцать лет семейной жизни беременность так и не случилась. После слёз и ожиданий решено было взять из детского дома.

Приёмная семья Парфёна жила более чем скромно, да что там, жила бедно. Под обещания перестройки жизнь рабочих становилась всё хуже. Любовь была зла от хронического беспросвета. Приёмного она совсем не хотела, но вслух это не говорила, боялась остаться одна. Маленькая хрущёвка, потерянная среди таких же одинаковых и унылых домишек, стала для Парфёна новым домом.

После приюта здоровье у мальчика было не очень. В первом классе — долго державшаяся температура и разговоры врачей о том, что может и туберкулёз.
Фёдор отказался от традиционного лечения. Каждый день, и зимой и летом он будил сына в пять утра, за три часа до уроков. Протестовать было бесполезно. Мальчик сонно собирался, отец поторапливал его. Они выходили с пустыми вёдрами в тёмное зимнее утро. Вокруг — темнота, только обледеневший серый снег под ногами и спящие хрущевки вокруг.

— Чашку взял? — напоминал сын отцу.
— Батя, а чего их таскать, давай там может будем оставлять?
— Не умничай мне тут, — отрезал Фёдор и влепил малому подзатыльник. — Иди тихо.

До родника было идти минут двадцать быстрым шагом.
Вода медленно лилась тонкой струйкой в ведро, звенела о жестяное дно и стенки. Пока вёдра набирались, Парфён и отец доставали эмалированные чашки. Отвернувшись друг от друга, они мочились, каждый в свою ёмкость. От мочи шёл тёплый утренний пар.

— Батя, а это мне до когда надо будет делать, это же не всю жизнь?
— До когда надо, до тогда и будешь.

Дальше был странный ритуал, но и Фёдор, да и сам Парфён, когда вырос, были уверены — туберкулёз прошёл именно от этого. Надо было набрать из кружки в рот и так заниматься утренней зарядкой, а потом проглотить. После зарядки они раздевались, отец выливал ведро воды на себя, потом на сына.

— Мне отец с детства выдержку привил и устойчивость. И от туберкулеза меня спас, — сообщал Парфён в интервью. — Я ему всем обязан. Батя научил меня терпеть и не сдаваться, это в шоу-бизнесе главное.

Пока Фёдор был на заводе, Любовь била Парфёна, чем под руку попадётся. Жадная и злая, она срывала весь свой гнев на взятого в семью сироту. Парфён терпел побои и то, что приёмная мать клала в тарелку всегда худшие куски.

Спортивный и тренированный суровым отцом подросток Парфён рано увлекся брейком, в городе была своя стайка танцоров. Танцевальный клуб «Выстрел» занимался в актовом зале завода. Зал не отапливался, в щели врывался ветер, но пацанов это не останавливало.

Стать главным в тусе Парфёну помогли годы занятий народными танцами. На танцы его тоже привёл отец, ещё до того, как Парфён пошёл в школу. Преподаватели сразу оценили гибкость и подвижность малого, у него всё получалось быстро и без лишних объяснений, танцы стали для него настоящей страстью. Уже в восемь он так лихо вытанцовывал гопак, так высоко прыгал и хорошо тянулся, что преподаватели пророчили ему будущее на сцене.
Сальто, растяжка, уверенность, плюс к этому у него была своя манера движений, вроде как узнаваемый танцевальный почерк — местами воздушный и ажурный, но часто — агрессивный и безудержный, то, что так важно в народных танцах. Парфён не боялся боли, если было надо, брался за самые сложные элементы.

В девятнадцать лет было решено бежать в Киев. Мать к тому времени сильно болела и была практически лежачей, отец сильно сдал от этого, стал ещё более замкнутым и суровым.

Алый вышел на вокзале с 20-ю гривнами в кармане, но прямо на перроне цыганка предсказала ему большое будущее и выманила эту двадцатку. Однако её предсказание оказалось практически пророчеством, оставшись без бабла Парфён получил уверенность, что большой город его ждет. Первый год было совсем туго, но он хватался за любую возможность остаться: танцевал брейк на Кресте, жил по тёлкам, втянулся в “Посольство божье” — те предоставляли таким, как он, жильё. Потом случилась роль в мюзикле и пошло-поехало.

Собрав первую танцевальную группу, Парфён заставлял пацанов тренироваться каждый день до предела, пока не видел идеальной слаженности. Уже через пару лет такой активности, и в Украине не стало клипа, в котором команда Парфёна не крутила брейк; пошли первые хорошие деньги. Шмотки, тусы, вечеринки. Балет назывался “The shot”. Через пять лет после приезда лавэ стало море — офис на Владимирской, кокос, громкие скандалы, тёлки. Золотце стала для него вишенкой на торте успешной жизни — красивая, непокорная и вызывающая такие знакомые, но давно забытые ощущения бархатного тепла. Но то был нежный и одновременно абсолютно убийственный капкан.

Золотце с Парфёном познакомились на премьере клипа. Золотце вся такая прекрасная, в дико дорогом костюме и с копной золотых волос, она сразу приглянулась Парфёну. Наутро Алый сделал ей предложение; вроде бы вот оно, счастье. Вместо обручалки — котлы за двадцатку. Свадьба — угарная вечеринка на три дня, все звёзды, которых зажёг Парфён, поздравляли их. Ад начался с первых совместных дней и прекращался только короткими передышками.

Золотце была из семьи с достатком. Отец — бывший офицер, выбравший в девяностых не службу, а бизнес. Родилась Золотце в Германии как раз перед выводом оттуда войск, мама назвала её Златой. Детство прошло в Киеве, на Печерске. Дома часто бывали ссоры, отец бухал, бил мать, иногда прилетало и девочке. Парфён сразу показался девушке сильно похожим на отца лицом и темпераментом.

⁃ Ты такой же как мой батя ебанутый! — орала она в ответ на удары. — Как и он сбухаешься, конченый.

Золотце стала для Парфёна талисманом, после знакомства с ней получилось запустить несколько очень удачных проектов, бабки, которых и так хватало, просто хлынули мощным потоком.

Порой Алого просто переполняла любовь, тогда были и подарки, и поездки. Но внезапная ярость накатывала на него столь сильная, что он полностью терял контроль. Однако и Золотце не оставалась в долгу. Во время ссор, которые происходили постоянно, она то и дело отвечала на его агрессию кратко, называя с презрением город, из которого Парфён был родом.

У Золотце был голос с мурашками и глаза с гипнозом. До знакомства с Парфёном Золотце хоть и работала фотографом, но уже тогда пробовала петь. Она даже собрала небольшую группу из гитариста и клавишника, но свадьба нарушила планы.
Выходя замуж, Золотце очень рассчитывала на поддержку Парфёна. До свадьбы он рисовал ей, что это вообще не вопрос.

— Да мне это раз плюнуть и уже миллионы в ютьюбе. Тем более на тебя все поведутся, ты в кадре бомба, — Парфен кормил Золотце обещаниями.

Золотце решила, что золотой ключик в кармане и легко согласилась на брак, но буквально через неделю после свадьбы начался ад.

— Мне жена нужна, а не шмара. Будешь дома сидеть и фалафель лепить, петь она захотела! — орал Парфён во время ссоры.
— Хочу, чтобы ты сдох. Бык, чмошник, пиздуй обратно в свой колхоз! — кричала Золотце в ответ на тяжёлые удары, и синие пятна всплывали на её золотистой коже.
— Я тебе, тварь, всё ебало разобью, никакая пластика не поможет, — отвечал ей Парфён, навалившись на неё и сжимая руку на горле.

На её длинной шее после скандала всплыл драматичный след пятерни. Между криками и драками Золотце и Парфён изображали идеальную пару с обложки. Парфён всем вокруг рассказывал о семейных ценностях.

— Семья для человека – главное, высшая и абсолютная ценность. — вещал продюсер журналистке, которую после интервью склонил к оралу.

После ссоры была передышка. Подарки и поездки, обещания вечной любви — очередное затишьем перед бурей. Золотце не покорялась, на удары она никогда не забивалась в угол, а стремилась дать сдачи, от чего Парфён становился просто бешеным.

— В ней как бес сидит, дикая баба, — говорил иногда Парфён. — Десять раз наотмашь въебал, а ей хоть бы хны, продолжает бросаться, пока не вырублю.

Дзыга знала Парфёна ещё до того, как он женился на Золотце. Она подрабатывала в “Бархат Хит” дизайнером. Работа была хорошая, делать было ничего особо не надо. С Парфёном у неё были полудружеские полурабочие отношения, но Дзыга больше склоняла к дружбе, так как работать в её планы не входило. При разговорах о делах она обычно предлагала дунуть, потом уже было не до труда.

Раз в гостях у Дзыги Парфён полез, но всё вышло очень скомкано, он проводил руками по своему телу и говорил “я твой мальчик, делай со мной что хочешь”, что вообще не возбуждало, а только смешило. Всё очень быстро закончилось, после оба делали вид, что ничего не произшло. Парфёна бесила в Дзыге беззаботность и несобранность, Дзыгу в нём — пробелы в базовых знаниях и хамоватость. Не раз Парфён выручал Дзыгу деньгами. Но неоднозначная связь между Дзыгой и Золотце, то, что Золотце жаловалась на садиста мужа — всё пустило сетку трещин по отношениям Дзыги и Алого. Они не конфликтовали открыто, но было очевидно — между ними пробежала черная кошка.

Растворившаяся после лета Золотце вдруг появилась в гостях у Дзыги в октябре. Побитая и заплаканная, она рассказывала, что готова уйти и разорвать навсегда. Дзыга смотрела на синяки по красивому телу и негодовала.

— Он больной, я ничего такого не сказала, а он переебал, потом душил и говорил, что я сука и тварь, что убьёт меня. Я не могу так больше, — рыдала красотка.
— Если ты решишь уйти, можешь у меня пожить. А там уже дальше решишь, — утешала она Золотце.

Золотце начала даже делать вялые движения в стророну разрыва, она даже уже подыскала квартиру. Но прошла всего неделя, Парфён попросил прощения и всё пошло по новой. Прощение было подкреплено серьгами из Тифани и огромным букетом метровых роз. Пришло перемирие.

Седьмого ноября Парфёну исполнялось 35, собиралась большая пати. Приглашены все, кто имел отношение к “Бархат хит”, кроме того — разные столичные сливки. Дзыга со скрипом, но оказалась в числе приглашенных.

Закрытая вечеринка в модном клубе, только по приглашению, всё на уровне. Первый и колёса в неограниченных количествах. Шампанское и коктейли. Хипстеры вперемешку со звёздами, молодыми дельцами и их шмарами. Дзыга наблюдала за всем, сидя в углу. Одетая просто и в чёрное, она следила за пафосными гостями. Золотце в тот вечер была особо прекрасна — в сложном платье, с красотой неспокойной, а какой-то больной и тревожной.

Гости всё подтягивались. Вручались подарки, звучали поздравления. Один из гостей попросил минутку тишины. Это был молодой парень, наполовину грузин, он только начинал свой звёздный путь: всего два месяца назад подписал с Алым контракт и вот его песня “Давай мне рай” уже была в топе чартов.

⁃ Я прошу внимания! Хочу нашему дорогому юбиляру сделать подарок. Настоящий кинжал. Чтобы ты, Парфён, всегда оставался на коне и на острие.

Парфён разорвал упаковку, за ней шёл черный деревянный ящик, а в нём, на бархатной алой подушке, кинжал с черной стильной резной ручкой. Поставив футляр на столик, Парфён достал кинжал, вытащил его из ножен и, решив пощекотать себе нервы, легко провел по руке.

— Ебать, кровь. Сука, порезался! — взвизгнул он.

Кровь полилась тяжёлыми каплями. Вокруг началась беготня, которой получилось намного больше, чем крови. После перевязки и извинений за подарок вечеринка продолжилась.
«Да ему б ещё стеклянный хуй подарили» — хмыкнула про себя Дзыга.

— Ничто мне не помешает, даже раны, — отвечал остаток вечера Парфён с усмешкой.

Всё это казалось Дзыге каким-то плохим театром, она злилась, но злость постепенно отступала под воздействием химии. Стало веселее, публика уже не казалась такой пошлой и изматывающей. Но тут, расслабившись, она вспомнила о своём новом увлечении и в голове начало крутиться “лапки, лапки, лапки”. Он так и не звонил и не отвечал.

Под утро, когда уже Дзыга собиралась домой, Парфён подошел к ней и сказал на ушко:

— Будешь к моей семье лезть и Золотце против меня настраивать, я тебе нос сам, лично, сломаю.
— Смотри только ещё раз не порежься. — холодно шепнула Дзыга.

Медовый январь

После тревожного осеннего великолепия пошли унылые дни. Ноябрь неотвратимо катился к закату. Город погружался в слякоть. Снег с дождём, типично киевское месиво под ногами ранних шагов зимы. Разлетевшаяся листва будто срывала покров с реальности, обнажала все её углы и несостыковки. Вставать по утрам становилось всё сложнее, а любой выход из дома становился целым делом.

А я всё думала и думала о том, где же он пропал. Осень оборвалась внезапно, как на полуслове, вроде кто-то звонит, говорит слова, которые ждёшь, и тут помеха и всё. Да и я опять не заметила за всеми этими мыслями о том, когда же он появится, как я начала ощущать знакомую растерянность, неспособность сосредоточиться на совершенно простых задачах. Наркотиков не хотелось, новых мужиков тоже. Люди вокруг стали видимы в своих худших чертах, от этого хотелось поскорее уйти и спрятаться, что я и делала.

Закипевшая в октябре работа над картинами достаточно быстро оборвалась, полотна замерли в незавершенности. Вся эта торжественная осень, столько сил, казалось, краски, холсты. Но в голове одно и тоже было — где он, почему он пропал? Ни тусы, ни звонки других не могли остановить эту карусель, поэтому краскам просто не было времени попадать на холсты, мне было не до этого. Думать про его хуй и тело стало для меня наркотиком.

С такой слякоти и серости смысл совершенно отслоился от окружающего мира. Да что ж это такое, — думала я. Шли одинаковые дни с ощущением, что мир весь из пыли, битого стекла и потерянных вещей. С каждым днем вставать было всё сложнее. Завод звонил, я не брала. Он решил приехать, я не открыла, заебал.

Музыка стала невыносимой, рассыпалась на отдельные звуки. Я сидела в полной тишине, с окнами, закрытыми плотными жалюзи. Даже летние песни Золотце — всё упиралось внутри в глухой тупик и рассеивалось на бессвязность.

Я не знала, как жить дальше. Поэтому выход был очевиден — лечь спать. Сон был полностью доступной роскошью и я решила пропасть в сновидениях, где меня не найдут.

Легче не стало, но стало лучше.
Сны были вязкими, поглощающими полностью, ни выбраться, ни выскользнуть, вроде лабиринтов, карта которых оказалась утеряна. Снилось одно и тоже. Вернее снилось разное, но при этом я постоянно была в дороге, ехала на поезде, иногда переезжая между станциями на разваливающемся военном бобике.

Постоянно, день за днем я куда-то перемещалась. Цель вроде была, но я про неё как не знала. А узнать было не у кого. Поздние дни, ядерные закаты — все, что осталось вдалеке. Реальность проигрывала разноцветным калейдоскопам дороги. Серию поздних дней между осенью и холодом я провела во снах, причём постоянно снилось одно и тоже — надо было куда-то ехать, совсем сложными маршрутами, то и дело делая пересадки на каких-то неведомых станциях и полустанках. Часто сны приводили в какие-то закоулки воображаемого, о которых я сама не знала.

Ехать обычно приходилось очень старым поездом. Вагон был шикарным — с зеркалами, полный модерных завитушек и мягких кресел. Несмотря на обилие предметов роскоши вагон был очень холодным, насквозь проходили невыносимые сквозняки. На полустанках и станциях я выходила и покупала за странные деньги пыльные бутылки с уставшей водой. Дальше поезд шел по бескрайним просторам — то сытые степи с курганами, то какие-то непостижимые пространства.

Дальние заставы во снах были неприветливыми, поросшие графикой неухоженых кустарников. Взъерошенные ветви деревьев обрамляли тайные башни с легкими дверями и вот уже высоко, смотришь себе вниз. А там открывается вид на бесконечные рельсы, по ним предстояло ещё дальше, в сторону восхода.

Маршруты были столь запутанными, что я просыпалась уставшей, как после настоящего изматывающего путешествия. Сквозь сон я иногда вспоминала о Лапках и сексе с ним, но всё это было как из другой жизни, отделённой большим слоем тяжелой воды.

Всё было очень реалистично. Не знаю, как он попал ко мне домой. Я прыгала вокруг радуясь. Но вдруг вместо секса он взял меня за горло и тут, без воздуха и сил, я поняла, что это больше никакая не игра, что он убьёт меня. Я попробовала сопротивляться, но тело не слушалось меня, я была как ватная. Собрав все силы, я попробовала дать отпор и тут ощутила, что мои руки просто проходят сквозь его тело, что он фантом, привидение, вокруг меня оказались чудовища — с хохотом, свистом, кто с козьей бородкой, кто с головой петуха. В его руках оказался нож. Замах, и вот он начал засаживать в меня, я видела кровь вытекающую, удары были сильными, я никак не могла это остановить, руки всё проходили сквозь него. Проснулась в ужасе и в холодном поту — приснится же. После этого сны про дорогу закончились.

Тут очень в тему позвонил Безпека, он всегда появлялся в самые критические моменты. 24 года, чернявый, с резными мышцами, но уже превращающийся в человека казённого, сказывалась служба в СБУ. Но пока в нем оставалось молодое и пацанское, как я люблю, поэтому трубку я взяла. Мне нравилось, что он был ласковым, чутким и всегда появлялся тогда, когда мне было совсем не ок. Возникал на полную луну, как чуял что.

С начала войны мы виделись редко, Безпека был в постоянных командировках.

— Полина, там и у них, и у наших проёб на проёбе. Мясорубка тупая, — говорил Безпека, стоя у меня на балконе с сигаретой.
— Когда же это закончится? — вздыхала я, пытаясь проявить интерес.
— У меня напарник был, так он там в Донецке работал, внедрялся. Шел вечером по улице и его вальнули, случайно причём, просто на улице была перестрелка. Даже тело на материк не смогли передать, он же там был типа повстанец.

Полнолуние в этот раз было особо сочным, Безпека брал резко, но потом целовал и гладил. Сильный и энергичный, с мускулами, которые тепло ходили под пряной и смуглой кожей. Я на контрасте вся белая, вроде мраморная. После секса мы обессиленные поспали вместе, утром он забрал заряжавшуюся на кухне рацию и уехал ещё до того, как я проснулась. Идеальный любовник.

Стало немного легче. На следующий день в гости заглянла Золотце, мы готовили ужин и разливали винцо. Золотце пела, смеялась и рассказывала о том, что влюблена.

— В Парфёна? — спрашивала я.
— Нет, конечно, Парфён мне надоел. Я люблю музыканта, своего гитариста, нам так кайфово вместе, — радовалась сияющая красотка.
— А тебе не страшно?
— Та Парфён всё равно ничего не узнает, он же дурак и только о себе думает. Я так счастлива, так жизнью наполнена, — щебетала Золотце. — Кстати, ты же пойдешь на нашу новогоднюю вечеринку? Готовь платье, будет супер, мы заряжаем вечеринку в стиле барокко.

Золотце была очень оживленной, как вроде расколдованной от своего вечного уныния. Она вся как светилась и говорила, что твёрдо решила сделать проект, пусть даже муж против.

— У меня связей и без него хватает. И музыканты есть. Так что надо работать и всё получится.
— Ты всё равно осторожней.

Приготовление еды для нас всегда было своего рода магией. Дорадо таила у себя в брюхе ветки розмарина, салат получился очень яркий по цветам — зелёный, красный, жёлтый. Потом на сладкое миндальные коржики, творожная запеканка с цукатами, отдохнувшими в коньяке. Так я совершенно проснулась с первыми морозами. Решено было привести себя в порядок. Лежа в салоне, я привычно думала о смерти.

— Лежишь так потом, холодный и завершившийся, а с телом что-то делают. — раздумывала я.

Осмотрев себя в зеркало я осталась довольна. Спад настроения придал лицу одухотворенное выражение. Захотелось куда-то сходить, набраться впечатлений после месяца изоляции.

Тем временем в “Бархат Хит” готовили вечеринку с карнавалом. Сначала вечеринку чуть не отменили, после масштабной ссоры с Золотце Парфён заявил, что закрывает центр и вообще уезжает жить в Америку. Золотце прятала синяки и плакала. Но ювелирка из знакомой голубой коробочки, новая голубая бэха и вот, подготовка пати уже в разгаре. Золотце быстро забыла все свои слова о том, что никогда больше не вернётся и взялась за подготовку праздника.

⁃ Всех предупредили, что вход только в костюмах, темой вечеринки Золотце выбрала барокко. Сама она шила на заказ из серо-сизого шикарное платье под старину с золотой вышивкой по краю.

Я редко заморачивалась шмотками, но тут решила присоединиться к подготовке. Взяв оставшиеся деньги, я накупила тяжёлого атласа цвета бордо. Карнавал решили проводить в доме Парфёна и Золотце. Гостей было очень много, а я знала мало кого, поэтому в начале вечера сидела в уголке, уставившись в телефон. На комплименты про платье я мило улыбалась и дальше втыкала в телефон. Но тут Золотце замурлыкала, подозвав в спальню на дорожку. Первые бокалы шампанского и уже не казались противными компании разряженных на карнавал модников, говорящих о сроках и ценах.

Лапки так и не появлялся, но я практически перестала о нем думать, как запрещала себе париться на эту тему. Редко доносившиеся новости сообщали, что война идёт своим ходом. Иногда во мне включалась знакомая пластинка, я волновалась, что его могли убить или что он где-то раненый. Сознание рисовало картины, как я проведываю его в госпитале, что-то такое идеалистическое и сентиментальное.

— Дзыга, ты какая-то сама не своя, о чём ты думаешь, — спросила в начале карнавала Золотце.
— Да так… — отмахнулась я.

Слово за слово и мы с Золотце оказались в спальне, там Парфён щедро насыпал пушистых дорожек. Парфен был в костюме пирата, меня это немного смешило. Золотце вдруг начала целовать меня, а Парфен на это смотрел, расположившись в кресле в углу комнаты. Мне нравился её запах и теплая кожа, она отозвалась на все прикосновения. Тут запиликал айфон, и я отвлеклась. На экране было ЛАПКИ.

— Странно, что я его ждала столько времени. Средний парень, среднего роста…Ничего такого, — я пыталась успокоить себя, выйдя из спальни. Но ноги становились ватными, а от волнения просто не хватало воздуха. Я взяла трубку.

— Привет, ты где? Я вернулся и могу заехать, — услышала я в телефоне голос и вся как поплыла.

Как в тумане я сказала куда ехать. Ещё сказала, что если не найдет адрес, я выйду к центральной улице. Оставив Парфёна и Золотце, я вышла пройтись по дому. Вечеринка была в апогее. Комнаты наполнялись телами, все везде юзали. Барокко сплошь и рядом. Я ходила по комнатам и не могла найти себе места от волнения. Неужели он опять вернулся.

Он приехал через час, я вышла его встретить. Длинная юбка мешала идти, снега не было, зимняя грязь лежала открытая.

Он был на старой копейке с заляпанными номерами и по форме.

— Зайдёшь в дом? — спросила я, встретив его внизу.
— Разве что ненадолго.

Начинало медленно серо светать. По дому был один большой чилаут. Кто курил, кто что. Но всё было невинно — или болтовня, или употребление, на что Лапки сразу обратил внимание.

— А тут что, никто не ебётся, одни торчки? — поинтересовался он, завлекая меня в уголок поукромней.

Мы остановились в полуподвальной комнате с диваном и креслами, где никого не было. Без лишних разговоров Лапки развернул меня к себе спиной и без лишних слов засадил.

— Классный костюм. — прокомментил Парфён, когда вдруг открыл дверь и увидел нас. Он наблюдал за происходящим какое-то время до того, как решил заговорить. Моя пышная карнавальная юбка и форма, в которой был Лапки, составляли немного сюрреалистичный ансамбль.
— Присоединишься? — невозмутимо ответил Лапки.

Но тут в комнате появилась Золотце. Я поправила платье и сказала, что нам пора. Перед выходом Золотце протянула мне синюю коробочку от Тифани, я открыла, там лежали две большие марки.

— Это тебе под ёлочку. — промурлыкала она. — Американское качество.

В машине, на заднем сидении стояли какие-то пустые ящики. Я их начала рассматривать.

— Это от патронов, — сказал на мой интерес Лапки.

До моего дома доехали быстро. Секс начался ещё в лифте и потом продолжился уже дома. Я осталась в одних чулках, форма лежала горой в коридоре рядом с ворохом атласного платья.

— Давай, сука, покажи мне, как тебе нравится, — шептал мне он на ухо. Было щекотно от страха, так, как никогда в жизни не было.

Передохнув после первого раза, я достала коробочку с марками.

— Хочешь?

Мы наклеили по цветному квадратику на язык. Накрыло меньше, чем через полчаса.

— Я увидел у тебя на лице чешую, — говорил Лапки во время секса.
— Пожалуйста, погладь меня ножом, — попросила я, — у тебя же есть нож.

Я смотрела, как он держал в руках нож, и там становилось совсем мокро.
Лапки так глянул на меня, что мне стало страшно.

— Не надо меня, пожалуйста, убивать, — расплакалась я.
— Тебе очень повезло. Я мог не сдержаться.

Только к вечеру, когда марки уже отпускали, я вспомнила, что сегодня Ханука. Отец в последние годы всегда зажигал свечи. Я поставила все семь свечей в подсвечник и зажгла их. Тут распахнулось окно и ледяным сквозняком все свечи задуло.

— Не к добру. — пронеслось в голове.

Секс-марафон продолжался.

— Боюсь, что убью тебя и мы больше не сможем, — говорил Лапки, растягивая там всё внутри.
— Выебешь меня мёртвую? — улыбалась я.
— Тварь, ебало завали, — говорил он и наваливался еще сильнее.

Шмотки лежали в коридоре горой, вся постель была мокрая. Время исчезло. У нас был медовый январь, казалось, что мы застывшие в янтаре, переливаться, перетекаем, что в нас застывает всё-всё-всё, насекомые, ветви, дома, что нет никакой войны, что мы всегда будем молодыми и его хуй будет пульсировать во мне бесконечно. Потом, уставшие, мы вызывали еду и, насытившись и собравшись с силами, продолжали. После мы лежали в опять наступившей темноте и разговаривали.

— Я опять уезжаю через пару дней.
— Мороженое везёшь военным?
— В район Дебальцево. Поедешь со мной?
— Да, — не задумываясь ответила я.
— Давай, сука, лучше жопу подними. Покажи дырку, — ответил он на это.

Потом мы всё же немного пришли в себя. Лапки уехал и сказал, чтобы я собиралась.

— Только бы опять не пропал, — сразу забеспокоилась я.

Несколько дней я приходила в себя после секс-марафона, прикладывала туда компрессы из ромашки. Я волновалась, что он пропадёт опять и тогда меня вообще накроет. Сообщение от Лапок пришло только через неделю, ближе к ночи.

— Так со мной поедешь? С пацанами познакомлю, обещаю незабываемую групповуху, — писал Лапки.
— Конечно, — недолго думая, ответила я. — А на сколько мы едем?
— Меньше вопросов задавай.

Я собралась очень быстро. Ботиночки, песочная аляска, тёплый свитер, лосины цвета хаки. Бельё и носки в отдельный мешочек, ехать я решила совсем налегке. Лапки заехал ранним утром на хаки джипе с номерами ПТН ХЙЛ.

— Без стоп-слова играем, — предупредил он.

Share Button